Вы вошли как Гость | Группа "Гости"

Страна, которая везде и нигде

Новые книги
Новые книги
Новые книги
Новые книги
Новые книги
Форма входа

Главная » Файлы » Ночные тетради » Ночные тетради

23.05.
[ Скачать с сервера (40.8Kb) ] 31.05.2015, 18:06

Услышал по "телевизии" в разговоре профессорско-филологическом, что метафизическую прививку русской поэзии сделал Бродский. Ничего себе загибоны! А что же Державин, Ломоносов, Жуковский, Лермонтов, А.К.Толстой? А Тютчев, в котором сплошная метафизичность, каждый слог ею пронизан? Та самая искреннейшая задумчивость по поводу оснований сущего, по поводу того, чтó есть эта бездна, посреди которой мы себя внезапно осознаем. "Почему вообще есть сущее, а не наоборот ничто?" В чем существо той пустоты, биение которой мы порой ощущаем то с ужасом, а то с восторгом? Даже Пушкин прикасался к этому не шутя.

            Филологов, вероятно, бьет по голове знание о так называемой "метафизической школе" в английской поэзии и то, что сам Бродский искусно присоединил свое имя к именам Донна и Одена. Между тем "английская метафизическая поэзия" есть не более чем  термин. Едва ли в Вордсворте больше метафизичности, чем в нашем Баратынском. Никак не больше. Тот, кто поименовал себя метафизиком, еще не становится таковым автоматически, он лишь указывает на свои желания и пожелания. Это эмблемы. Это все равно, что считать "Уолден" Генри Торо трансцендентальным сочинением. Еще Касснер определил суть Запада и его культуры как вопиющее несовпадение ярлыка и начинки, знака и сущности, идеологических обещаний и реальных действий.

            Считать Бродского поэтом-метафизиком значит прочесть его стихи по самой внешней касательной, по касательной того слоя ментально-словесной элоквенции, на которую он, собственно, и рассчитывал, понимая, что его лирико-метафизическое содержание достаточно заурядно и потому вполне соревновательно, а победительная его сила ‒ в красноречии и только в красноречии, только в "ораторском мастерстве". Как ни удивительно на первый взгляд, но Бродский ‒ это Маяковский новой эпохи, ничуть не менее чем большевистская или сюрреалистическая требующей котурнов, подиумов, "крупных жестов", декламаций под видом исповедей. Маяковского востребовал вдруг народившийся "массовый человек". За полвека он повысил свой образовательный уровень, пообтерся на бизнес-ланчах, тусовках и шоу. Он стал респектабельнее, еще наглее на пользование словарем, он стал всезнайкой. Этот массовый русскоговорящий человек вместе с Бродским перестрадал (переболел) отторжением от России и болезненно-пламенным влечением к Западу и особенно к Америке, все глубже и всестороннее переходя на ментальность, диаметрально противоположную архетипически русской.  

И вот под этого фундаментально обуржуазившегося ("гуманизированного") массового человека потребовался поэт, и эту нишу занял Бродский. Столь же простой и доступный, как когда-то Маяковский, столь же понятный в своей преданности эпохе и всему видимому и слышимому, человек с потрохами преданный эстетике, которая и правит ныне свой бал на планете.

            Хотел ли Бродский казаться метафизичным? Безусловно. Ведь сам наш "массовый интеллигент" сегодня (а кто сегодня не интеллигент, если значительнейшая часть населения в России имеет так называемое высшее образование? А если и не имеют оного, то все равно живет исключительно в информационном поле и полях) претендует на метафизичность, то есть на болтовню в ареале метафизических терминов. Вполне, впрочем, возможно, что Бродский хотел казаться метафизичным вослед Донну и Одену или потому, что не знал, какую форму придать своей еврейской меланхолии. В том-то и дело, что метафизическое зерно, метафизический цимес в личности Бродского был столь неочевиден, что поэту едва ли не пришлось (как это ни смешно звучит) измыслить теорию о языке как боге, выражающем/изъявляющем самого себя посредством избранных гениев. Следовательно, в смысле содержания ты при такой теории ни за что не ответствен, более того ‒ ты всегда под подозрением в "божественной безответственности" (как и вся современная художественная элита, столь радостна принявшая тезис Бродского о первородстве эстетики перед этикой); а в смысле языка это развязывает тебе руки в плане бесконтрольного (с позиций именно метафизических) красноречия, в плане того едва ли не суесловного (да простят мне поэты) искусства декламации, элоквенции и патетики, которые нас весьма и весьма утомили еще на уровне советских больших и маленьких Маяковских, Лукониных, Луговских и постсоветских: Евтушенко, Рождественский, Вознесенский и пр. и пр.

            Внимательно прочитанный Бродский, прочитанный в поисках "точек трансценденции" (а это именно то, ради чего поэзия и существует, будучи изначально формой раскрытия содержания "элевзинских таинств", формой орфического знания, формой касания в нас "миров", постижения реального, то есть космического объема души), оказывается беден почти по-подростковому (ну, скажем, юношескому) канону, и в этом смысле его ранние стихи ничуть не отличаются по всем главным фигурам интенций от стихов поздних. Юношеские интуиции, выраженные, скажем, в действительно искренне-красивом большом стихотворении "От окраины к центру" (поэту 22 года), остаются высшими и предельными в "ментальной копилке" поэта, и развития мы не найдем. Развивается далее лишь  язык, форма говорения. Нарастает языковой пафос, наметаются горы словесной пурги, стилистических вьюг, совершенно сознательно разрастается словарь, измышляются "изысканности" всех сортов, создается языковая, стилистическая и структурная "этажность", Бродский в максимальных напряженностях, пытаясь расти, растет в качестве человека-артиста, но не прибавляет и полдюйма в росте способности к трансцендированию.

            Есть поэты, не причастные к опытам трансцендирования и есть причастные. Такова линия, отделяющая подлинную поэзию (то есть собственно поэзию, еще не ставшую искусством и литературой, еще остающуюся формой бытия, формой бытия природы) от лирических опытов самовыражений и самодемонстраций. (Языковые поэтические игры, где "человек-артист" выступает в качестве актера и режиссера, являются тоже формой "самовыраженчества" как претензии самости на иерархическое признание в этом тленном, концертного типа измерении). Опыты трансцендирования свойственны русской поэзии XIX века в высокой степени.  То был действительно опыт духовного бытия, а значит осуществляющий себя прежде всего как опыт конкретной приватной, безоглядной (не срежиссированной)  экзистенции (употребляю слово в киркегорианском смысле, где экзистирование есть творчество проживания вечного во временном, что и есть, в моем понимании, поэзия). Жуковский, Пушкин, Лермонтов, А.К. Толстой, Тютчев, Бунин...  "Поэзия есть Бог в святых мечтах (местах) земли" ‒ эта формула Жуковского непреодолима по своей внутренней красоте и точности.  Сущность трансцендирования как реального "подвига" экзистирования здесь схвачена с безусловным изяществом.  Тютчев ‒ наша вершина (камертон) в смысле чисто поэтического проживания земного пути: без малейшей примеси игры, эстетических или тщеславно-режиссерских помышлений. Непридавание значимости написанному как эстетическому продукту. Абсолютная неозабоченность тем, какое у тебя лицо: общее или необщее у него выражение. Перед зеркалом представить себе Тютчева невозможно, да и как представить, если он ни одной секундой не задумывался об обнародовании своих стихов, ронял их как осенние деревья листья, и был в этом смысле Розановым, но без его общественного и "разночинного" пафоса. (Бродского же не перед зеркалами представить так же трудно, как Маяковского, отрабатывавшего очередной вариант "необщего выражения", в этом оба "словесника" подобны артистам, и поэзия их, конечно же, насквозь артистична, в этом ее суть и соль). В стихах же Тютчева не только нет позы, но еще и нет литературы. Впрочем, это свойство всей русской поэзии девятнадцатого века, взятой как целое. (Исключения есть, но они не делают погоду). Потому-то она и "святая".

            Главный деградационный шаг нашей поэзии ХХ века ‒ превращение ее в литературу, в информационную игру, конечно, вследствие общих тенденций нового века, упадок личной метафизической силы в индивиде (утрата корней и корня), атеизация и материализация сознания. На первый план выходит пресловутый блоковский "человек-артист" (то, что Блок в 1919 году, увлеченный Вагнером, имел в виду отнюдь не людей современных шоу, дела не меняет: термин начал работать сам по себе), сегодня буквально затопивший культуру и даже повседневность. Смена векторов и типов людей хорошо видна в известной сценке, рассказанной Буниным, когда в каком-то общественном весьма представительном, еще дореволюционном собрании к его столику подсел орущий, пьющий и жрущий из чужих бокалов и тарелок Маяковский. Он играл "сверхчеловека" с очевиднейшим жизненным аппетитом.

            Конечно, традиция поэзии как опыта трансценденций вполне не угасла и не угасала в ХХ веке. Был превосходнейший Бунин, Ходасевич (даст огромную фору Бродскому), Заболоцкий, был колдовской Мандельштам, действительно хранимый богом языка, постигавший саму плазму бытия как трансценденцию, понимавший частичность и беспомощность жизни как таковой.

             Достижения Бродского ‒ внутри словесности. Он выдающийся литератор, создавший удивительно красивые эстетические конструкции и комбинации. Его опыты ‒ внутри чувственно-эстетической стадии, его бог ‒ эстетический, и все интенции и все содержательные паттерны в этом измерении останутся таковыми, о чем бы, о каких бы глубокомысленных предметах, ни шла речь в знаково-семантическом поле.

             Язык по видимости принадлежен "этому", явному, ощутимому измерению, и все же есть нечто, что пребывает за языком, за видимым и слышимым, и вот оно-то и управляет собственно реальным и бытийным, не иллюзорным. Видимое и слышимое измерение языка (речи) лишь показывает направление к этому невидимому и неслышимому. Но можно, конечно, сделать этот ощутимый, звучащий язык средством сладострастия, тренировать его и наращивать его мышцы, выгибать и выкручивать, создавать ускорения, тренировать в прыжках и пируэтах. То есть выступать с ним как в цирке или на театральной сцене. Изумлять искусством. Именно в этом, я полагаю, истинный источник той суггестивного налива меланхолии, которую всё неуклоннее испытывал Бродский (наблюдавший за "уходящим", ненадежным телом), краем сознания и подсознания понимавший симуляционный характер того типа поэзии, с которой он себя идентифицировал. Мне кажется, что-то в нем догадывалось об остатке, наиважнейшем и единственно подлинно важном, который не только не зачерпывался его стихами, но все более отторгался и убивался ими.

 

Категория: Ночные тетради | Добавил: Бальдер | Теги: человек-артист, имеет ли Бродский отношение к метаф, Бунин, опыты трансценденций, Тютчев
Просмотров: 37 | Загрузок: 2 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: