Вы вошли как Гость | Группа "Гости"

Страна, которая везде и нигде

Новые книги
Новые книги
Новые книги
Новые книги
Новые книги
Форма входа

Главная » Файлы » книга "Прощание с Землей" » книга "Прощание с Землей"

Тавро Тавриды, или Не превращайся в вещество
[ Скачать с сервера (40.4Kb) ] 08.06.2015, 18:23

                                    Николай Болдырев

                            Из книги "Прощание с Землей"

                                            Тавро Тавриды                                           

                                                 Опыт непоэмы

1

Агавы, горы, гул священный

из глубины, которой нет,

где рощ молчание моренно,

где говоры пропавших Вед.

 

Похоже всё на Лукоморье.

Растений статуи тихи.

Что глубже – море или горе

иль птиц прозрачные стихи?

 

2

Никитской яйлы дым вечерний.

В тумане зычный Бабуган.

Где тот, кто так боялся черни

и плыл меж рифмы: "стан" и "стран"?

 

Вся тяжесть гор летит фрегатом.

Но кто я, чтобы быть и петь?

Но певший Бога был мне братом.

Как бор шумит сквозная твердь.

 

Но корни так тихи, как очи,

в которых виден ты насквозь.

В парк Ришелье заходят ночи,

которых Пушкин часть, не гость.

 

3

О, что там? О, что там? О, что там? О, что там?

О, что там – где не было нас?

Там были низины, там были высоты?

Там свет несказанный угас?

 

О, как мы узнаем, что было, что было,

что было в чудесности дней?

Всё так же корабль беспричинно носило,

окраиной крался Орфей?

 

Всё та же там боли сквозная излука,

всё тот же побег за слова.

Дыхание моря – как с духом разлука;

Руслан и пред ним голова.

 

4

За свободу я плачу одиночеством.

За одиночество плачу раскаянием.

За раскаяние плачу сокрушенностью.

Глаз от земли поднять не могу –

так тяжелеют веки.

Тяжесть земли постигается клетками.

Сокрушенный, но свободный,

ты летишь пушинкой

в пропасть последнего полёта –

подобно самой Земле –

внутри которой все мы.

 

5

За смыслом – смысл, а там еще один…

И наконец провал: летишь с моста.

Молчит блеск звезд: сквозная чернота,

чей свет иной сквозь сонмы паутин,

 

не подключенных к ауре ума,

но длящих птичью песню первых мантр.

Там музыка рождается сама

милльонолетий-осеней подряд.

 

И все это, конечно, с нами здесь.

Охваченные страстью к никому,

мы длим меж жил струящееся есть

и пьем по капле этой сомы тьму.

 

6

Я коз водою напоил.

Я шел тропою вечных вдов.

Я тоже русский: я любил,

я тоже помню про любовь.

 

Ночь нелегка и непроста.

Какая мука – жить без слез.

Но вылетают из куста

как из судьбы ватаги ос.

 

Играет мальчик в шар земной;

тот катится упрямо вниз.

А волны катят синий бриз;

и шар уносится волной.

 

Я тоже русский: я любил,

я тоже помню про любовь.

Печаль сильнее чары сил,

и в царство входит не любой.

 

7

Мерцали влагой очи у Орфея,

а рядом плакали косуля с львёнком.

Не я ли был таким же вот котёнком,

немыслимо, сверхчувственно робея

 

перед громадною волной бытийства,

смывающей меня мгновеньем каждым.

И каждый атом выделял эльфийство;

и как Орфей я Эвридики жаждал.

 

 

8

Что дальше слов? То может быть тавро,

впечатанное некогда нам в тело.

Звенит Тавриды тонкое стекло,

и волны хаосом фонем швыряют белым.

 

Какое благо выше, чем закон,

вполне невидимый, неслышимый, но высший?

Что укрывается всех глубже? Стон.

Блаженно в отреченьи пели риши

 

во славу изначальной сути мантр,

в Ишвару превращаясь осторожно.

Гурзуф восходит волнами оград –

невидимых и все-таки неложных.

 

9

Здесь скрылась девушка в старушку.

О, превращений вещество!

С нас кто-то вновь снимает стружку.

Стремите уши на макушку!

Не превращайтесь в вещество!

 

Здесь время в виноград играет

и ароматом в скалы бьет.

Есть кто-то, кто в тебе пылает,

летит над кедрами и тает

и изумленно воду пьет.

 

И звук гортанный – это клёкот.

Не превращайся в вещество!

Ты – этот шелест, это око,

ты – этот над горами сокол,

что ткет кружений торжество.

 

10

Я вижу рощи Аю-Дага,

я слышу парки Партенита.

Нас проницает жизни сага,

где кто-то требует зенита.

 

Но в гроте пушкинском – затишье.

Как аргонавты – Адалары.

Здесь все мечты – еще мальчишьи,

хотя пути бездонно стары.

 

Но в парках парки дышат все же.

И Кара-Даг еще не венчан.

Ты где-то рядом – тот, кто “Боже”,

кто сотворяет солнцу женщин.

 

11

Без спермы невозможна ода.

О, тайна склона, тайна свода!

Нам льстит к нам льнущая природа,

в нас превращая время в дух.

Нам море дарит йогу йода,

тоску прозрачного извода

и к тайне рода волчий нюх.

Мы обретаем оды слух,

когда кипим волной исхода.

 

12

Предельно здесь серьезен каждый жук

и птаха каждая и каждая травинка.

Благоговеен тамариндов круг,

мерцает влагой каждая ложбинка.

 

Какая строгость, чистота и мысль!

Какое вслушивание и послушанье!

Горизонталь неявна, только высь

блаженство льет в распахнутость желанья.

 

 

13

Как чисто входит изумленье

на повороте к морю духа.

Ты просквожен моленьем слуха,

ты сам – сплошное царство уха,

за далью жажды и влеченья.

 

Но кто тебя поверг сегодня

на полпути к исчезновенью?

Когда ты пел стихотворенье,

в тебя входило растворенье

того, что всех стихий свободней.

 

14

Как плотны чувственные чары!

Я сонмом ощущений стиснут.

Со всех сторон поют пожары,

и впечатлений звезды виснут.

 

Я словно в комнате иль в склепе.

Меня съедает стен давленье.

Я как свеча, что мчится в пепел,

бред повторяя изумленья.

 

Остановись, пока не поздно

и стань невидимым бродяжкой.

В тебе самом зажгутся звезды,

что разрешат родиться дважды.

 

Остановись, нырни глубоко,

не дай сожрать волкам нетленность.

В тебе тоннель зажжется оком

и рухнут чувств голодных гены.

 

15. Дельфин в дельфинариуме

Он нас умнее и просторней.

Он понимает наш уклад.

Но в нем бездонней звукоряд

и небеса его – огромней.

 

Нам не понять его тоски.

Он нас просчитывает смело

и кротко нам дарует тело,

а кистью – чудные мазки.

 

Когда бы мы попали в плен

их игр исконных и понятий:

о, разве бы сумели взять их

с такой отвагой, вне измен?

 

Как многомерен мир его!

Как он легко играет нами!

В нем высший разум – нам экзамен

на погруженье в существо.

 

16

Фонемы катит Бог округло.

Они переполняют нас,

когда тревожат нас подспудно,

когда волхвуют беспробудно

и превращают вечность в час.

 

Так птичка льнет из тамариска

к какой-то тайне изнутри,

и черный дрозд врачует близко,

как будто он поэт-мальчишка,

рожденный магией зари.

 

Округлы горы как фонемы,

дождинки, малые мосты.

Великолепнее системы –

поющие во тьме поэмы

и тихих ящериц хвосты.

 

Змея – кругла кольцом свирели.

Округла матушка земля.

Играет горн в нас горлом в теле,

край первой мантры шевеля.

 

17. А.С. П.

Рождают гения фонтаны

и парков стройные хоры,

ансамбли рощ, что грекоданны,

видений первобытных страны

и звуков птичьих океаны

и вдруг – волнение горы...

 

Дриады дышат так невинно.

Стволы как руки дев нежны.

А эхо влажно, гулко, длинно.

А тьма аллей как ночь судьбинна.

А сны как облако влажны.

 

Рождает гения древесность,

гармония дорог и троп,

и влаги тонкая любезность,

и статуй бешеная грешность,

и ручейка открытый рот.

 

Он гнется и листы ласкает.

Он льется речкой и тоской.

Он ничего не замечает,

когда строфу строфой венчает:

он слушает в себе покой.

 

18

То шум прибоя ночью тёмной.

Он слушает его всю ночь.

И мечет слух в колодец донный,

вдыхая воздух благовонный.

Он чует сына или дочь?

 

Он простирает неизвестность

из века в век, из мига в миг.

Он чует медленную бездность,

волхвующую смерти нежность,

промеренную чарой книг.

 

19

Куда? Зачем?.. Мне двадцать лет,

да, я поэт, но что я значу

перед стихиями, где свет

вдруг оборвется? Да, я плачу

перед таинственностью дней

в опасном этом урагане.

При вспышке молний всё ясней

мой росчерк под стихом. В бедламе

едва ли я существовать

сумел бы. Но и тишь тревожна.

Куда мне плыть? Восстать иль стать?

Иль растворяться осторожно?

 

20

Всеколебанье! Вот что, вот что!!

Неведомое – вот путь наш.

Как зыбится вдали наследство.

Нам не постигнуть даже детства.

Мы удаляемся в винтаж.

 

 

21

Аю, аю, аю… Ай-Петри.

О, святость сути! Камень сух.

А чудеса – в конверте смерти.

Как важен жертвенный петух!

 

Испей из святости, не бойся;

сгоришь сейчас или потом;

прикосновеньями умойся,

чтобы войти в родимый дом.

 

На этом плáто ты наверно

когда-то жил – как смерд иль царь.

Там, под тобой, не быт и скверна,

а понта вспыхивал фонарь.

 

Ты отрешенность здесь тревожил

в себе как колокол скалу;

и в колебаньях клал на ложе

самозабвения хулу.

 

22

Магнолия тебя коснулась

блестящим оком, аромат

вошел в тебя сквозным потоком.

О, разве мир цветов не свят?

 

О, разве изначально это

не растворенья глубина?

И что признания поэта,

когда в тебе поет сосна?

 

23

Чем больше мир, тем больше окон

в твоем жилище; ты – другой,

ты прекращаешь быть потоком,

небесной аркой и дугой.

 

Ты в землю входишь ненадолго,

ты чрево мыслью шевелишь.

В себе ты ищешь степь и Волгу

и тайный неземной барыш.

 

И не войдет к тебе татарин,

не заползет змея и жук.

Ты на мгновенье – жрец и барин,

Ван-Гога взор, Шопена слух.

 

24

Что делал здесь ты? Верил в кротость

иль возжигал тоски костер?

Что миром правит? Разве робость?

Кто водопадов движет лопасть

и кто Европу сбросил в пропасть?

Кто письмена святые стер?

 

Какая странная картина.

Какое бешенство во тьме!

Но разве не тиха долина,

ручьев безвестных пуповина?

И разве нежность не невинна

и разве Замысел не смел?

 

 

25

Зачем поэту Адалары

и моря прозелень и синь,

когда иного тела чары

в него вошли тоской пустынь?

 

Неважно, знает иль не знает

о нем его дневной состав.

Но плоть продубленная тает,

алчбу и жадность обуздав.

 

Оно становится сверхтленным,

уже не верящим в авось.

И он живет одним забвенным,

превосходящим плоть и кость.

 

Из тайников земли Ишвара

восходит в утренний зенит.

Не чарой дышит дух, не марой,

а птичьим горлышком звенит.

 

Кто околдован, тот прорвется.

Он пенье чует неспроста

внутри бездонного колодца,

где дуги светятся моста.

 

26

Что длим? Иллюзию иллюзий.

Цикады разве не поют?

И миллион милльонов Грузий

прошли сквозь облачный приют.

 

Поэт предчувствует нирвану,

но вод Арагвы не срамит.

Он вознесен к губам и стану,

а сердце рвется к океану

и плачет; но не от обид.

 

27

Здесь всё исчерчено, что можно.

Мы переходим в край иной,

где пушкинская осторожность

уже не сага и не должность:

там нет души, но есть возможность

прозрачность ощутить волной.

 

Исчерпанность томит угрозой.

Мир тупика паршиво сшит.

Уже не выйдешь к деве с розой,

и пуст словарь: стихом иль прозой

безмерное не говорит.

 

И переход в иное тело

необходим как жажда уст,

которых нет, и все же смело

они в предчувствии предела,

который так же чист и пуст.

 

Оставь морскую даль без срока.

Уйди в свою бескрайность волн,

где нет желаний, зова, ока,

но есть загадочность истока,

где ты войдешь в себя с востока,

и звуком гор прочистишь горн.

 

28

О мама! Я привез тебя.

Но то простая поселянка.

Что жизнь? Обман или обманка.

В ней пусты хокку или танка.

В ней бьют в живот и лижут ранку.

И книги пишут, не любя.

 

И все же, мама, ты здесь тоже

со мной сейчас, вот в этот миг.

Пусть мир бессильно обезвожен,

но все же он не подытожен.

И мы с тобой – вне хлада книг.

 

И шум морской нас обнимает

как в самый первый день земной.

Смерть отошла, дитём играет

сама с собой, сама с собой.

 

И винограда претворенье

задумчиво как ты сама.

Твое великое волненье

перед сверхсмыслом песнопенья

не превзойдут огонь и тьма.

 

29

Души, конечно, нет, и все же

она порою так болит.

И тела нет, конечно, Боже.

Мы – иллюзорны, праха ложе.

И все же в теле клад зарыт.

 

Каков он – знает лишь душонка,

она одна, вне кутерьмы.

Она растит в себе ребенка,

еще совсем-совсем кутёнка.

Как он поет порою звонко:

то как орган, то тонко-тонко.

Дитя не света и не тьмы.

 

                           Гурзуф – Каменск-Шахтинск, 18 июня – 19 июля 2013г.

скачать полную версию

Категория: книга "Прощание с Землей" | Добавил: Бальдер | Теги: Прощание с землей, Тавро Тавриды, Николай Болдырев
Просмотров: 93 | Загрузок: 5 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: