1 февраля.

Р. Касснер писал: «Рильке не хотел жертвы, лучше сказать: он скорее хотел ветхозаветной жертвы (плодов полей, ягненка или чего-то иного из вещей, любимых людьми), но не новозаветной. Ему не хотелось, чтобы мы добывали меру, мерило, масштаб из жертвы посредством возврата, попятного движения. Прочтем восьмую из его "Дуинских элегий". Она посвящена мне и обращена против того понятия поворота, которое он встретил в моих книгах. Зверь не пятится назад, зверь живет в мире Отца. Величие Отцова мира пребывало еще всецело в Бытии. Сын велик, но Отец есть, ествует. Рильке не был свободен от злопамятности в отношении Сына. Примером чему несколько стихотворений из второй части "Новых стихотворений"».

Рильке претила любая форма даже малейшей неискренности и фальши. Потому-то он и был великим "консерватором". "Языческие" религии были ему внятны как внутренне ясные и прозрачные, не лукавые ни в одном градусе. Мне невольно снова вспоминается здесь Шмеман: человек хотя и замечательный, однако сидящий в своих дневниках на двух стульях сразу: с одной стороны ‒ проповедующий учение Христа, отвергавшего мир сей с полнейшей бескомпромиссностью и с требованиями крайней аскетики, а с другой стороны ‒ замечательно уютно устроившийся в мире сем, в самом его логовище, замечательно гедонистически устроившийся. Он воистину смакует мир сей, наслаждаясь им в любых его проявлениях! Подобная игра была совсем не по вкусу Рильке, хотя он смотрел на эти вещи, разумеется, совсем с иной стороны, нежели, скажем, Киркегор.

Бытие выше любых форм рефлексии о бытии. Полнота доверия бытию и через это Бытию есть исходная точка полноты нашего внимания. А ведь ничего выше этой полноты у нас нет.