Вы вошли как Гость | Группа "Гости"

Страна, которая везде и нигде

Новые книги
Новые книги
Новые книги
Новые книги
Новые книги
Форма входа

Главная » Файлы » Ночные тетради » Ночные тетради

8.03. 2015.
[ Скачать с сервера (34.2Kb) ] 17.03.2015, 18:52

Изумляюсь интенсивностью и романтическим (в исходно-йенском смысле слова) напряжением прозы и поэзии Андрея Таврова, градусом их и его приватной "откликаемости". Вот даже и я, живущий по-берложьи, уже временами вне своей берлоги. Рискну посмотреть словно бы со стороны на небольшой фрагмент из нашей с Андреем Михайловичем переписки последних месяцев. Начало марта с.г.:

«Дорогой Николай Федорович!

То, что Вы пишете о непроизвольной этической доминанте в поэзии как условии для существования самой поэзии для меня понятно, близко и несомненно. Вне этики поэзия (как и проза) теряет внутреннюю энергию, свернутую внутреннюю пружину и превращается в одну из форм (не самую интересную) игры в бисер. И понятно, что такие поэты, как Гельдерлин, Рильке, Тракль, - утверждают прежде всего этический приоритет поэзии, через переживание которого им дано (и они приглашают читателя присоединиться) заглядывать в начало-начал, в область бесконечной и внесловесной потенциальности, которая является родиной и источником жизни и сил для любого, вне зависимости от того, ведает он об этом или нет.

 Но мне хотелось бы сказать пару слов в защиту  индивидуалистической поэзии", не споря с Вами, а скорее, делясь своими соображениями по этому поводу. Такие поэты, несомненно разные, как Лорка, Цветаева и, скажем, Есенин, при всей их непохожести, тем не менее имеют одну общую составляющую их лирики, которую Лорка называл дуэнде, Цветаева - огнь, а Есенин, кажется, не называл никак, но этой составляющей, которую чаще всего именуют словом "вдохновение", обладал вполне.  Я перечислил первых пришедших на ум поэтов из тех, чье творчество Вы относите к эстетическому по своей природе (индивидуалистическому). Я совершенно согласен с Вами, что именно в поле эго-поэзии рождается наибольшее количество замкнутых на себе, ярких, но безжизненных поэтических образцов, не говоря уже просто о скучных стихах скучных авторов. Эта неинтересность происходит, как мне кажется, от невозможности для автора выйти с поверхности вещей и ощущений, вызванных собственно поверхностностью эгоистического, эгоцентрического мироощущения,
невозможностью, в силу этого мироощущения, добраться до глубины-глубин, откуда и происходит магия и волшебство поэзии. Когда контакт с этим изначальным источником, предшествующим слову, достигнут в процессе творчества и осуществлен в стихотворении, оно начинает жить вполне необусловленной жизнью. Оно сильно отличается от "обусловленных" поверхностными мышлением и порывом стихотворений, спеленатых привычными конвенциями, модой, концептами, наработанным языком и т.д. В них есть абсолютная новизна, абсолютное прибавление жизни к жизни, то, что Рильке называл преображением вещей и земли.

Тут я подхожу к своей основной интуиции. Мне кажется, что вдохновение - это (далеко не всегда) та священная сила, действие которой в поэте несомненно вызывает связь пишущего с изначальной глубиной вещей и вообще, форм, той глубиной, откуда само это вдохновение пришло . Не зря в первоначальной поэзии Музы были богинями, а не риторическими фигурами, а Вяч. Иванов, например, предлагал Дионисическое вдохновение сблизить с влиянием вдохновляющего святого духа. Оставив вопрос об этичности Богов пока что в стороне, я хочу сказать, что сверхъестественная сила могла застигать поэта врасплох, овладевать им и создавать через него шедевр (пользуюсь поздним словом), причем зачастую сам создатель не обладал при этом сколько-нибудь повышенными этическими  достоинствами. Эта тема тревожила Пушкина, когда он создавал жадного Импровизатора, обладающего даром улавливать божественное  вдохновение и тут же воплощать его в совершенные поэтические формы. С точки зрения Сальери таким же недостойным Импровизатором был, например, Моцарт (отличающийся, кстати, в основном, кристальной чистотой жизни, что не отмечено, хотя и намечено Пушкиным).

Так вот - не осуществляется ли присутствие абсолютного и неизреченного в творчестве Цветаевой или Лорки - через другое окно, окно священной
одержимости при помощи  внесловесного ветра. Обратим внимание на то, что этот внесловесный ветер вдохновения намного тоньше и изысканней тех слов, которые он, долетев до поэта, рождает в его душе и гортани. Что слова, которые он вызывает к жизни, во-первых, намного грубей этого источника паруса, а во-вторых, вынося слова на поверхность, этот необусловленный порыв каким-то образом влияет на их эллиптическую (двуцентровую) природу, изменяет удельный вес этой природы и отношения внутренних полюсов, утончает и преображает слова.. Весь этот процесс происходит вне осмысления его поэтом в период написания стихотворения, хотя бы потому, что раскладываясь как в квадратики киноленты, проецируясь на них создающих иллюзию времени, сам свет
вдохновения расположен вне времени. 

Попросту говоря, не может ли порыв вдохновения сделать для эгоцентрического (эстетического) поэта до какой-то степени задаром, ту работу, которую выполняет поэт этический через глубинное созерцание вещей и явлений? Не может ли он на миг самого поэта сделать "святым", причем понятно, что эта "святость" (этическая безупречность) надолго не удерживается, но все же реально присутствует короткое время творчества, что и дало возможность Пушкину задуматься над тем, совместимы ли гений и злодейство. Тон Латхауэрс пишет об одном буддийском монахе из секты "Чистая земля", который, отчаянно боясь своего несовершенства, был однажды настигнут абсолютным интуитивным знанием, что, если Будда Амида спасает достойных, то недостойных он должен спасти в первую очередь - утверждение логически неубедительное, но открывшееся ему с поразительной достоверностью в виде истины.

Быть может, и в поэзии существует такой канал, через который эгоцентрический и недостойный этически поэт достигает изначальной Чистой земли и имя ему - вдохновение, огнь или дуэнде. С большим увлечением читаю Ваши переводы Рильке и Целана.
Ваш А.»

Я ответил так:
«Дорогой Андрей Михайлович, я думаю, высшая сила не будет ни у кого спрашивать совета и тем более разрешения, надо ли ей вмешиваться в те или иные человеческие дела. Каждый случай человека есть случай исключительный, и потому ничего нельзя исключить. Дух дышит где хочет, и тут книга Иова тоже нам говорит о возможности "невероятных несправедливостей", где чисто человеческая святость (близость к ней в человеческом ее уразумении) как бы презрена и даже наказана, почти обличена, выведена в парадокс. Так что и самые большие заслуги в сфере морально-этической могут не высечь ни одной искры "божественного огня", ибо не возникнет точки острого соприкосновения, но из темных родников какого-нибудь заблудшего, в смысле социально-сообщительном, сердца может протянуться серебряная или алзмазная или иная антенна в немыслимое и вызвать молнию прозренья, которую еще, конечно, надо воспринять, вместить в себя, вместить именно туда, где ей и место. Скажем, для меня Лорка поэт, преемствующий некое испанское народное ведовство; некое ухо древнее в нем жило. Это нам чем-то близко отчасти, я думаю, потому, что в Испании столь сильна была связь "гордой бедности" и "рыцарственного духа".

            Ведь по большому счету святость есть высшая жизненная сила, скажем та, которую мы можем представить по атмосфере эдемского сада, где сексуального конфликта (ни внутреннего, ни внешнего) не было и в  помине и эго в нашем смысле тоже отсутствовало и внимание было направлено на некие совершенно иные и ныне забытые модусы и модальности. Собственно, реликтовая интуиция в этом направлении и составляет, признаюсь, одну из сторон  поэтической гениальности, мне интересной. Святость есть проявление той высшей жизненности, которую справедливо назвать полнокровным, полносоставным чувством бытия (не жизни только), тем чувством, что слышит (приходится говорить штампами) биение сердца универсума (не мира только, но всей misterium magnum), поскольку только высший слух способен на такое слышание. Такой высший слух и есть инструмент святости, с высокоморальностью мало или вообще не связанной. Как раз в поэзии последнего века "безжизненных" проявлений словесности очень мало. Много именно очень жизненных, очень ярких, шумных, красочных и в бытовом смысле объемно-выпуклых картинок, сцен, переживаний, объемно-представимых порой до навязчивости, даже до прилипчивости, но ‒ внебытийных. Как раз на поверхности вещей, как мне кажется, происходит неслыханно-невиданное количество нового, конвенции не застаиваются, постоянно меняются, равно и моды, так что нюансировки этих пейзажей непрерывно изменчивы и неожиданны, новизна комбинаторики здесь по существу бесконечно гарантирована. Полная иллюзия, что жизнь бурлит, и скучных книг уже не пишут. Но всё это ‒ поверхность, хронос, "здешний мир", почти совершенно коллапсированный, отрезанный: от измерения атмана в нас ("говоря по-восточному") или от нашей первой родины (говоря в традициях библейских). Однако в то же самое время (в то же самое вневременье) из "глубины глубин" идет всегда одно-единое, а отнюдь не многообразно-разное и в этом смысле новое, и, ежели оно берется в качестве эстетического, то оно "скучно". Для эстетического внимания, для эстетического человека великие тексты скучны, равно и музыка. Хотя сила соблазна в ней столь велика (и здесь Рильке прав), что в  иных редких случаях ее хватает даже и на профанный слух, в силу великой ее многослойности. Симфонии и концерты Моцарта сегодня ловко приспособили для выбивания слезы десятки, если не сотни кинематографистов.

            Вернусь к испанцу. Открываю наугад биографию Лорки, написанную его братом: "Федерико с ранней юности излучал неповторимое очарование человека, погруженного в нереальный (в том числе внеисторический. - Н.Б.) мир и одновременно совершенно простого и естественного".  Это, я думаю, можно сказать и о Пушкине, и о Моцарте. Открытость к ведовству особого рода.

               Мальчик искал свой голос,

                спрятанный принцем кузнечиком.

                Мальчик искал свой голос

                в росных цветочных венчиках.

 

                - Сделал бы я из голоса

                колечко необычайное,

                мог бы я в это колечко

                спрятать свое молчание.

 

                Мальчик искал свой голос

                в росных цветочных венчиках,

                а голос звенел вдалеке,

                одевшись зеленым кузнечиком.

Вот она, мелодия интуитивной трансценденции, превращающий поэта в наследника древних волхвов, называвшихся в Индии ришами, не помню, как их звали в Испании. Ведовство на каких-то глубинах связано перепутьем дорог, где в одном направлении ‒ наша первая родина, эдемский сад, в другом ‒ люцефиризм, исполненный и жара, и страсти, и огня, и чары. Поэзия, и самая первоклассная в этом поле вполне возможна, да и представлена многими-многими именами. Здесь царство возможных тонких подмен, различимых лишь на уровне интуиции, тонкого нюха. Проще говоря, человеку, живущему в двух мирах одновременно, попросту будет скучно слушать чародея сугубо этого мира, отрезанного от всего "божественного" объема. Один из моих любимых дзэнских мастеров говорил ученикам, что у истинного человека даже неистинный дискурс становится истинным. И наоборот. Но кто такой истинный человек? Я это понимаю, как человека, пребывающего в истине, то есть в бытии, где два мира вдвинуты друг в друга. Конечно, такой человек передает ритм истины своим присутствием. Он снимает покров абсолютности с текста как концепции, показывая факультативность и относительность слов в любых отрицаниях и утверждениях. Он понуждает прислушиваться к тому, что за словами. А это уже сфера настоящей поэзии.

            У Бродского (особенно у позднего) за блестящим потоком слов как правило нет ничего. Ибо он заложник беса, демона, даймона языка; сам принял эту роль. (Языком пользуются разные силы и сущности). Они жаждут филологического самоутверждения, они танцуют и "театральничают" до упаду. Всё это здорово, красиво, звучно, остроумно, но вне этой словесной реальности нет ничего, за словами ‒ зеро. Равно как за вещами и за пейзажами. Его поэзия ‒ иллюзия исповеди (иллюзия, ибо не покаяние) глубинно несчастного и растерянного человека, пытающегося скрыть это от себя  и принимающего часто позу существа умудренного. Но настоящая поэзия, на мой взгляд (то есть в моем ее понимании), делится с нами как раз счастьем ‒ то есть чувством со-участия в целостности, чувством причастности к непостижимой в своем благородстве Открытости, т.е. к реальности. Поэт прикасается к этой пограничной линии, выявляющей исток великой печали человеческого существования, а иногда и благоговения перед безмерностью Непознаваемого. Либо же приобщает к трагедии оторванности от целого несмотря на все попытки прорыва. Если же поэт пытается приобщить меня не к этому "крупному плану", то мое алчущее внимание просто отторгает опусы вместе с их "красотой" и красотами. (Многословен я здесь по причине попытки самому уяснить, а так ли это).  

            Разумеется, миги святости случаются со многими людьми и даже не обязательно с поэтами. Но именно миги. Длить их, разрабатывать словно это рудники ‒ вот задача художника, заслуживающего дара трансценденции. Потому-то для меня всякий художник непременно должен однажды подойти к "теневой черте" и обнаружить рубеж, когда в нем умирает ветхий человек и рождается человек новый. Этот новый человек ‒ человек с чувством трансценденции, с острым и живым ее ощущением. Когда это с тобой происходит, начинаешь легко ориентироваться в море поэзии, отделяя зерна от плевел, и никакой океан красот эстетического уровня тебя уже не обманет, а красавицу ты разглядишь и под самым заурядным, блеклым одеянием. (Разумеется, сегодня красота производится, и воистину царствует ее индустрия).

            Есенин потому, на мой взгляд, и впал в безысходное отчаяние, что вдохновение приходило к нему главным образом через антенну паховой чакры. Сами по себе эти чакры священны, но им необходимо претворение. Он же износил эти энергии дотла, попросту паразитируя на них как на всецело чувственно-эстетических, данных для удовольствий. Но человек-то создан не для удовольствий, тем более поэт. Греховность Есенина (если дозволено говорить о столь щепетильных вещах) не в пьянстве, распутстве и тщеславии (комплекс, уныло повторявшийся у наших поэтов вплоть до Высоцкого и далее), а в том, что эти подростковые дела он всерьез принимал за "бегство в свободу", оставаясь глухо запертым в "здесь", в словесно-матрицированном материальном мороке. Киркегор верно отмечал, что противоположность греха ‒ не добродетель, а неверие в Бога. То есть нечувствование трансценденции, не чувствование ее долга, грех одномерности и потому вброс всех сил (духовных клеток тела в том числе) в чувственно-эстетическую фазу, и потому либо глубинная незрелость, либо трусость перед необходимостью перехода на новую стадию, где, конечно, надо будет оставить все привычные радости, в том числе и три вышеназванные.

            Тема, которую вы затронули, конечно, труднейшая, и последнюю точку в ней едва ли кто поставит. Вдохновение, на мой взгляд, явление неоднозначное. Оно не обязательно экстаз, но может быть и энстаз, тихое вслушиванием в свой атман с одновременной трансляцией его музыки. То есть, выходит, самовыражение вовсе не обязательно плоско и эгоцентрично. Важно, откуда оно идет, из какого измерения нас самих.

            Разумеется, когда нападаешь (во всяком случае по форме) на что-то, то встречаешь отпор, в этом большой минус моих текстовок на эти темы. Но я надеюсь прийти и к сугубо позитивному течению фонем, поскольку на самом-то деле важно лишь самому уяснить это воистину наиважнейшее. Как очень верно сказал кто-то из православных богословов,  "пребывая в этом мире, надо постоянно из него уходить". НБ.»

 

Категория: Ночные тетради | Добавил: Бальдер | Теги: трансценденция, Есенин, Лорка, о природе поэзии, переписка Таврова и Болдырева
Просмотров: 79 | Загрузок: 7 | Рейтинг: 4.0/1
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: